Психоанализ для всех. Нестандартные ответы на непростые вопросы.


 

Задать вопрос

ФИО*

E-mail*

Контактный телефон*

Вы можете задать свой вопрос

* — обязательные поля
Мы не передаём Ваши данные третьим лицам!

Для начала отвечу так: психоаналитика не нужно посещать, навещать, наносить ему визиты и т.п. Суть нашей процедуры не в этом. И деньги психоаналитик зарабатывает не радушным приемом посетителей. А тем, что создает в своем кабинете некое особое пространство, пребывание в котором (плюс мотивация и готовность к работе) дает шанс его «посетителю» пройти психоанализ. Т.е. разложить свою душу на части, а затем – сложить из этих частей ее заново, в новом и совершенно ином виде, выбрасывая «лишние детали» и заполняя пустоты материалом, обнаруженным в ходе этого анализа. Умереть, исчезнуть в своем изначальном виде и родиться заново, кардинально и непредсказуемо изменившись. Отправить себя нынешнего в бессознательное и нарастить на освободившемся месте новую личину, новую оболочку ндля обновившегося содержания своей глубинной психодинамики…

Об этом можно говорить много и красиво. Но ведь вопрос был о другом – обязательна ли такая трансформация для человека? Нет, не обязательна… Более того, она излишня, если он – Человек; если он реализовал себя в делах и в отношениях, если он творит и радуется сотворенному, если он уверенно живет своей жизнью. И если он мирно сопрягает свое Я со своим (и не только своим) прошлым опытом, сконцентрированном в бессознательном. Баюкает Младенца, живущего в глубинах его души, играет с Ребенком, и т.д. Такое бывает, но не часто.

Чаще мы имеем дело с тем или иным вариантом стремления стать таким Человеком. Стремления по ряду причин прервавшегося и не реализованного, породившего некое компромиссное образование, где радости и достижения соседствуют с комплексами и персональными уязвимостями, страхами и конфликтами (в том числе – и с самим собой). Таковыми являются большинство из нас, людей. Мы привыкаем к такому состоянию, вживаемся в него телесно и психически. И не нуждаемся ни в каком психоанализе. Наше несовершенство просто отличает нас от других людей, а наши комплексы и страхи мы научились отыгрывать, используя возможности, предоставляемые нам культурой.

Но бывает и так, что наши персональные уязвимости, производные от активности неосознаваемых психических содержаний,  перехватывают контроль у нашего Я и начинают причинять нам реальные страдания – телесные и/или психические. Может быть в таком случае стоит пойти к психоаналитику? Может быть, но не обязательно – тут работает целая армия разнообразных школ и направлений психотерапии, в том числе и психоаналитически ориентированной. В зависимости от проблемы, причиняющей страдание, можно найти в этой массе психотерапевтических методик и техник такую, которая относительно быстро и эффективно решит нашу проблему. Подлатает нас и «вернет в строй».

А как же психоанализ? Психоанализ же потребен тому, кто решается не облегчать свои страдания или неудовлетворенности, а разобраться с их первоистоком.  Понимая под которым дефектность сборки своей личности, ее системное несоответствие фундаменту бессознательного. Его изменить невозможно, оно состоит из прошлого, которое уже произошло и застыло, подобно вулканической лаве. И если здание индивидуальной психики, выстроенное на этом фундаменте, шатается, дает трещины и протечки, то психоанализ предлагает такое здание не латать и не подкрашивать, а ломать и строить заново из тех же материалов (с добавлением, правда, неких типических «психоаналитических конструкций»). 

Вот теперь сами и решайте – обязателен ли человеку психоанализ. Тем более, что ответ на этот вопрос каждый, кто решается на такую кардинальную «перестройку» себя, дает себе сам. И принимает на себя все полагающиеся такому серьезному делу риски.

А что же психоаналитик, спросите вы, неужели он за эти риски не в ответе? Психоаналитик лишь свидетельствует о том, что такая кардинальная трансформация возможна; он сам ее прошел и понимает суть происходящего. Он своим присутствием обеспечивает общую безопасность процесса: как инструктор в парашютном спорте, пристегнутый сзади к новичку, своим присутствие гарантирует благополучный исход рискованного прыжка. Но то, как после этого опыта изменится психика такого вот «прыгуна», от инструктора не зависит…

Мы знаем тут только одно – она обязательно изменится, кардинально и необратимо. И потому решаться на такой прыжок стоит только тогда, когда тебе настолько опротивело твое нынешнее состояние, что ты готов его поменять неизвестно на что. Лишь бы поменять и не жить так дальше…

 

 

Смотря для кого… Каждый человек имеет свой «возраст бессознательного», т.е. ту совокупность травм и защит, фантазий и переживаний, на которой он остановил по ряду причин свое инфантильное развитие и начал строить свою личность.

Быть любимым – это желание Младенца, идеал которого – жить «внутри себя», в проекциях своих желаний. «Быть любимым» как раз и означает, что наши желания довлеют в любой ситуации, а любого рода препятствия на пути их удовлетворения воспринимаются как травма. Навязчивая потребность в любви как раз и приводит Младенцев в кабинеты психоаналитиков. Именно для них взамен фрейдовской жесткой техники анализа как «мучения» (психоанализа любви) Шандором Ференци была придумана и широко ныне применяется техника анализа как «изнеживания» (психоанализа счастья). 

Потребность же любить и получать от любви защитные бонусы возникает у нас уже позднее – в детстве; и потому за любовь отвечает живущий в нашей психике Ребенок. Любовь в психоанализе понимается как сложная защита в ситуации неудовлетворенности желаний, т.е. в ситуации не-счастья. Способность любить есть качество более развитой индивидуальной психики, предполагающее гораздо большее количество и качество вариантов отношения с другими людьми по сравнению с младенческим типом психики. Но, в отличие от счастья быть любимым, любовь как собственное переживание двойственна – с одной стороны она мучительна и даже порою разрушительна для нашей психики (особенно – для ее эмоциональных и волевых качеств), а с другой – она дарует нам защиту высочайшего уровня эффективности, позволяет легко переносить любые проблемы и лишения.

Поэтому  вкратце можно ответить на такой вопрос следующим образом. Если Вы – Младенец, даже не пытайтесь любить сами, все равно не получится, ведь любовь (и даже ее имитация) для Вас разрушительна и сверхтравматична. Если Вы – Ребенок, то любовь для Вас естественна и даже неизбежна. Но не ищите в ней счастья и покоя, она не для этого нам дана. Если же Вы – Взрослый (такое тоже бывает, хотя и редко), то выбирайте сами. Только помните, что счастье разрушит Вашу «взрослость» и разрушит ее скорее всего необратимо. А вот любовь Вас только встряхнет и переродит заново, подранит, но не убьет, заставит побыть Ребенком и очиститься от шлаков эгоцентризма.

В сегодняшнем мире отдых – это вынужденно краткий период, когда человек может (и должен!) компенсировать так называемую «отчужденность» своей профессиональной деятельности. То есть ее, этой деятельности, обезличенность и в лучшем случае – нейтральность по отношению к особенностям психики конкретного отдельного работника.

Прежде всего от феномена психической отчужденности труда (или – учебы) страдает наше бессознательное, которое, не имея возможности для разрядки своих влечений, «разбухает» от них и, будучи не в силах разрядиться через сон, зачастую начинает проявляться в форме симптомов телесных и психических расстройств.

Поэтому нам так необходим отдых, в течение которого мы могли бы символически пообщаться со своим бессознательным, успокоить его и тем самым обеспечить себя на какое-то время ресурсом здоровья и деятельной активности.

Это понятно, но почему делать все это мы предпочитаем именно на море?

А потому, что такого рода отдых, сопровождающийся чередованием солнечных ожогов и погружений в соленую воду, обеспечивает нам наиболее тесный и наиболее релаксирующий контакт с бессознательным. Контакт через тело, а точнее – через его память о первичной травме – травме рождения.

Ведь все мы с вами – выходцы из морской среды. Именно там, в околоплодной жидкости, по своему соляному составу полностью тождественной, кстати говоря, составу воды в экваториальной Атлантике, мы формируемся как живые существа, растем и развиваемся. Оттуда мы рождаемся на свет, выходя, условно говоря, из моря на сушу.

Возврат к этим жизненным первоистокам, их повторное отыгрывание в процедуре «купания» и обжигающего нашу кожу «загорания», чрезвычайно эффективен с точки зрения профилактики и коррекции любого рода психических проблем, связанных с неудовлетворенностью нашего бессознательного в ситуации отчуждения, типичной для работы и учебы. Первичный травматизм, к которому мы символически обращаемся через память тела, «смывает» все неудовлетворенные желания и влечения, «обнуляет» энергию болезнетворного саморазрушения, позволяет нам выстраивать свои отношения с бессознательным как бы с чистого листа.

Именно поэтому в курортных приморских городках нет психоаналитиков – им там просто нечего делать. Море отнимает у них всю клиентуру…

Вы спросите – а как же те люди, которые нашли себя в профессии, которые, говоря на языке психоанализа, удачно сублимировали и подключили свое бессознательное к своей обыденной деятельности? Отвечу – им в данном случае и повезло, и не повезло. Ведь в отпуска они не рвутся, а будучи затащенными «на море» – тяготятся каждым днем бессмысленного времяпрепровождения и ждут не дождутся – когда можно будет вернуться на любимую работу…

Начну с шутки: Почему люди боятся темноты и психологов? Ну психологов – это понятно, а темноты-то чего бояться? Не скажите, знаете сколько психологов там может прятаться?… Поскольку в этой шутке, где есть большая доля грустной мудрости, психологов можно заменить на что угодно, давайте выйдем к нашей цели с другой стороны.

А что такое – бояться? Страх представляет собой древнейший механизм психической защиты, блокирующей импульсы бессознательных влечений. Например, страх, парализующий нас на краю пропасти, блокирует желание прыгнуть в нее, генерируемое Танатосом, т.е. влечением к смерти. Боимся мы, таким образом, только самих себя, той «темной стороны» своей психики, нашего «Оно», живущего логикой инстинктов и архаических желаний, которые не подвластны нашему контролю. Страх, как телесно наводимое аффективное состояние, блокирует импульсы подобного рода.

Теперь давайте погрузимся во тьму. В состоянии бодрствования все мы при помощи системы Восприятие-Сознание создаем и поддерживаем  некую проективную иллюзию, которую называем «реальностью». Восприятия предоставляют нам материал, на основе воздействия которого на экране сознания мы и формируем на базе словесных остатков представлений, хранящихся в нашей памяти, эту проективную «реальность». В темноте же мы не воспринимаем никаких четких сигналов. Наше восприятие молчит и на экран сознания начинают проецироваться фантазийные содержания. Идеальным в данной ситуации было бы просто уснуть и переместить эти фантазийные проекции на другой экран – экран сновидений. Можно также просто «уйти в себя» и в интровертированном режиме плыть по волнам своей памяти, погружаясь в смесь сиюминутных мыслей, чувств и представлений (подобного рода измененное состояние психики идеально для психоанализа, именно для его достижения и используется Кушетка).

А можно начать бояться… Зачем? Вот правильный вопрос: не почему, а зачем… Бояться в темноте наша психика нас заставляет для того, чтобы не подпасть под власть архаики животных влечений. Чтобы не допустить их прорыва (фантазийного, иллюзорного, но все же прорыва) в мир нашего индивидуального опыта. Прорыва, который в ситуации ослабления сознательного контроля (а в темноте сознанию не за что «зацепиться») может если не захватить власть над нами, то по крайней мере сформировать внутренний конфликт по модели «отношений» доктора Джекила и мистера Хайда.

Теперь вывод. Если вам страшно в темноте, это прежде всего означает одно – ваше Эго, ваша система защит, дефектно, там есть прорехи, сквозь которые просачивается деструктивная архаика первичных влечений. В мире света, при полноценно включенном сознании, эти прорехи не видны (как не видны звезды при свете Солнца). Но они есть. И в темноте они активизируются и «прижигаются страхом». Эта ситуация чревата опасностями как для окружающих (если эти влечения прорвутся к отреагированию), так и для самого боящегося (если он привыкнет их подавлять страхом, на базе последнего быстро нарастут гроздья невротических симптомов).

Так что идите как вы, боящиеся темноты,  к психоаналитику… В полутьме психоаналитического кабинета мы поможем вам понять – что за демоны вас тревожат и заставляют бояться

 

 

Начнем с простого ответа: чужие «дурные» привычки раздражают нас именно потому, что провоцируют их у нас самих. Раздражение (как, впрочем, и насмешка) демонстрируют в данном случае подавляемую агрессию против людей, открыто и свободно делающих то, от чего мы вынужденно отказались. В данном случае объект раздражения является просто провокатором подавляемого нами желания.

Если же все не так просто, то есть и иной вариант ответа.  Мы порою «не можем мириться» не с привычками других людей, а с самими этими людьми. Особенно часто это происходит при изменении эмоционального типа отношений, когда иллюзии, скажем, изначальной влюбленности разбиваются об опыт жизни с конкретным человеком. И наше нежелание мириться с до того такими милыми его привычками и наше раздражение по их поводу демонстрирует кризис данного типа отношений. Которые нужно либо перестраивать на основании более прочном, чем влюбленность с ее фантомными проекциями и иллюзорной переоценкой объекта, либо – мирно заканчивать, не дожидаясь того момента, когда раздражение как подавляемая агрессия перерастет в агрессию более ничем не подавляемую.

По той же причине, по которой этот ее алкоголик пьет, разрушая себя и психически и телесно… В каждом из нас изначально, как бомба замедленного действия, заложена вина, требующая искупительного страдания. Такова логика нашего «очеловечивания», проводимого в рамках воздействия на нас детской культуры (и прежде всего – сказки). В норме искупление этой вины, заложенной в нашем бессознательном и привязанной к фантазмам «родителеубийства», происходит в форме добровольного участия в работе социальных институтов: семьи и брака, религии, системы образования, армии, сферы производственной деятельности. Но не всегда эти коллективные формы искупительного самомучения полностью отрабатывают свой защитный ресурс. И тогда отдельные люди начинают выстраивать для себя персональные форма самонаказания: невротических и иных психических расстройств, экстремальных видов досуга, патологических зависимостей.

Главная проблема тут заключается в том, что индивидуальные формы искупительного страдания всегда патогенны. Они, если привлечь к ответу мифологию психоанализа, служат Танатосу как влечению к саморазрушению, тогда как коллективные его формы служат Эросу, силе, объединяющей людей во имя жизни. И потому мириться с такой ситуаций не стоит. Трудно решиться разорвать отношения, трансформировавшиеся в патологическую зависимость? Отправляйтесь к психоаналитику: там вам организуют такие качественные мучения, что муж-алкоголик как симптом вам уже не понадобится.

А кто сказал, что он страдает? Любого рода нарочитое и длительное «страдание» есть проявление полной удовлетворенности ситуацией, чаще всего даже – получения от нее удовольствия. Странного, мазохистического, но все же вполне реального удовольствия. Следующий вопрос: а зачем он страдает, в чем глубинные истоки этого самомучения? И почему это самомучение приняло именно такую странную форму, форму привязанности к определенному типу женщин? Психоаналитическая практика показывает, что чаще всего подобного рода болезненная зависимость проистекает из переживаний раннего детства, практически – еще младенчества, где ряд упреков в неудовлетворенности желания неразрывного контакта с матерью выливаются в «травму орального отказа». Малыш отказывается от иллюзии единства с матерью, психически – убивает ее, превращает в объект агрессии и упрека. И формирует по этому поводу чувство вины, требующее искупления. Как правило, в его последующей жизни для такого искупления бывает достаточно совести и социальных мазохистических ритуалов, типа учебы или же работы.

А вот фиксация на этих переживаниях как раз и порождает потребность в «стерве» как «мертвой матери» — Бабе-Яге (словарь Даля так и истолковывает слово «стерва» — «мертвечина, падаль, дохлятина»), которая своим поведением наказывает нас за фантазийное матереубийство, совершенное на самой заре нашей жизни. Если такое стремление взаимно, то почему бы и нет… Ведь сама такая «стерва» тоже не случайно сформировала свою идентичность, основанную на невозможности любить кого-либо, кроме себя. Если же эта ситуация перестает нравиться – добро пожаловать в кабинет психоаналитика! Навязчивые формы самомучения – это как раз наш профиль.

Ответ: Бегство от успеха (финансового, карьерного, творческого) подобно своего рода тормозу, который, действуя изнутри и незаметно для нас, препятствует достижению нами выигрышных целей. И толкает нас к проигрышу, убытку, провалу вроде бы перспективных начинаний. Почему так происходит? Вопрос неверный, поскольку мы легко находим тысячи причин, оправдывающих наши неудачи. Правильно спросить – зачем мы это делаем, зачем постоянно проигрываем? И какова природа получаемого нами при этом удовольствия? Тут явным образом работает коренящийся в нашем детстве комплекс неполноценности, сформировавшийся чаще всего по вине родителей и принятой ими модели воспитания. Чаще всего к подобному результату приводят две крайности – родительское пренебрежение и родительская гиперопека. Обе они приводят к тому, что мы так и не взрослеем. Взрослые и успешные – это другие, а мы – вечные дети, слабые и нуждающиеся в поддержке. И своими неудачами мы отправляем во внешний мир запрос на такую поддержку. А любой успех, напротив, опасен тем, что лишает нас статуса опекаемого глупыша. Все это грустно, но не фатально. Проработка в анализе родительских комплексов способна изменить эту установку и получить от бессознательного разрешение быть успешным.

Никто никогда ничего ненужного не покупает. Это очевидно, поскольку любого рода денежные траты уменьшают потенциал наших желаний, так что тратить деньги мы способны только на то, что нам в данный момент реально нужно. Чтобы понять это – попробуйте просто выбросить или сжечь крупную денежную купюру. Не поднимается рука? То-то…  

Теперь о шоппинге. Трансформация денег в вещи (т.е. процедура «опредмечивания желаний») психологически для нас не просто комфортна – она нам как индивидам жизненно необходима. Мы должны покупать для жизни нашего «Я» так же, как должны дышать для жизни нашего тела. Просто потому, что без наличия чего-то «моего» нашему «Я» не за что зацепиться. Перевод предметов в статус «моих» делает наше «Я» реальным, придает ему статус объективного существования. Остается один вопрос: почему кто-то при этом может остановиться, заполнив зону «моего» достаточным набором вещей, а для кого-то товарное опредмечивание своего «Я» становится неодолимой зависимостью. Дело в том, что есть разные типа Я-центрированной личности: зрелые и незрелые. Зрелое «Я» лишь опирается на фундамент «моего», зачастую ограничивая эту опору лишь своим телом. А на этом фундаменте выстаивает многочисленные этажи самореализации – творческой, социально-статусной, досугово-дружеской, любовно-интимной, и пр. А вот недоразвитое «Я», которому не на что больше опираться, постоянно теребит зону «моего», наполняя ее все большим и большим количеством объектов (вещей, людей, отношений). И тогда сама процедура покупки, опредмечивания своего Я-потенциала, превращается в единственно возможный способ подтверждения своего существования как отдельного человеческого существа. Выглядит все это странно, но большого вреда в этом нет; тем более, что альтернативные шоппингу формы подкрепления своей идентичности для лиц с дефектным «Я» (к примеру – психоанализ) тоже не бесплатны.

Живопись, если говорить конкретно только о ней, психологически истолковывается как своего рода «окно в психическую реальность». Психическую реальность, в которой художнику, написавшему ту или иную картину, комфортнее жить. Комфортнее там жить и нам, фантазийно туда переносящимся, если нам эта картина «нравится». Нечто подобное в плане перехода в иную реальность и отыгрывания там своих фантазий дает нам и кино; но живопись менее активна, она ничего нам не навязывает, она только дает возможность подключения.

А вот различие в предпочтениях того или иного художественного стиля объясняется различиями в механизмах подобного рода подключения.

Реализм в живописи «показан» людям со стабильной и адаптивной психикой, которые в живописи видят только фиксацию на холсте эстетического идеала (типа – «остановись мгновенье, ты прекрасно»).

Импрессионисты же открывают окно в невротически организованный мир, где восприятие зыбко, уникально и неустойчиво, где нет реальности, а есть лишь впечатление. Такой мир «показан» людям с эмоционально-волевой неустойчивостью, с депрессивными проявлениями; им там не то, чтобы хорошо, им там более комфортно.

Сюрреалисты дают возможность не только заглянуть в мир психоза, но и выразить психотическое мировосприятие в визуально представимой форме. Войдя в этот мир мы можем проективно «выгулять» давящую на нас архаику бессознательного, не давая ей захватить контроль над нами.

Ну а представители абстрактной живописи, типа Кандинского или Малевича, демонстрируют нам некую реальность высшего уровня, где нет человеческого взгляда, реальность по ту сторону нашего живого опыта. Входа в их мир не существует, но взгляд на него примиряет нам с любыми человеческими проблемами.

Помимо этих основных тут есть еще много вариантов с множеством нюансов анализа каждого из них, но главное уже ясно – выбор того, что тебе в живописи «нравится», зависит от типа твоего отношения к окружающей тебя реальности (в интервале от полного ее принятия до не менее полного ее отрицания). А говоря более жестко – от степени твоей наличной или же потенциальной психопатологии. И музей в какой-то степени подобен кабинету психоаналитика (там даже кушетки выставлены для усиления эффекта).

Ландшафт, окружающий нас «по жизни», играет в этой нашей жизни две главные роли. С одной стороны он позволяет нам наиболее адекватно подключить к реальному миру все глубинные особенности нашей души. И в этом отношении мы его выбираем по принципу «нравится – не нравится», «притягивает» — «отталкивает». С другой стороны ландшафт, и прежде всего – искусственный, сам формирует нашу психику, блокируя одни ее содержания и поддерживая другие. Отсюда появляются устойчивые психотипы, к примеру, деревенских жителей и жителей мегаполиса, о которых идет речь в данном вопросе.

Главная задача большого города – устрашение его обитателей, их принудительная инфантилизация, укрощение их агрессии. Причиной этому является сплоченность большой массы людей на ограниченном пространстве и появление в поле зрения каждого из горожан большого количества совершенно незнакомых им людей, т.е. просто тел, становящихся объектами примитивных неосознаваемых желаний. С которыми нужно что-то делать. Поэтому город порождает и маньяков, эти желания проявляющих, и невротиков, эти желания подавляющих. И психоанализ, как сферу работы с этой проблемой.

Сельское же поселение, напротив, является аналогом большой семьи, где все здороваются, где нет чужих. Такая среда психологически более комфортна. Но там есть другая проблема – постоянное воздействие природной среды, ее фоновый контроль, подчинение ее ритмам и ее капризам.

Ландшафты воспитывают и контролируют нас. Можно даже сказать, что городской ландшафт выражает собой отцовский тип воспитания, а сельский ландшафт – материнский.

Что же касается выбора между ними, то самое глубинной основание такого выбора заключается в потребности жесткого или же мягкого контроля над нашими влечениями в ситуации, когда этот контроль необходим. Более подробный ответ тут будет всегда индивидуален.

Ну про худобу как нечто красивое мы и говорить не будем. Красота – это соответствие идеалу, в данном случае – идеалу телесного совершенства. Идеалу, многократно выражаемому в произведениях искусства – живописи, скульптуре и пр. И где, у какого художника или скульптора, видели вы воспевание красоты худого женского тела? Разве что у Серова в его портрете Иды Рубинштейн, называемом современниками изображением гальванизированного трупа.

Худое приемлемо в художественной культуре лишь при изображении чего-то эротически табуированного: либо инфантильного, либо болезненного или мертвого. Да и язык тут категоричен – нечего хорошего «худым» не назовут.  

А вот по поводу «нравится» – «не нравится» психоанализ, несомненно, имеет что сказать. Ведь речь тут идет о нашей главной теме: о желании, о «привлекательности», о ситуации, когда активность неосознаваемых влечений приводит нас к тому или иному объектному выбору. Которое может объясняться различными способами, но в своей основе всегда носит символический характер.

Это значит, что привлекающий нас человек должен нам кого-то напоминать, должен соответствовать заложенной в нас со времен детства программе объектного выбора.  И идеальной формой такой программы у мужчины является выбор по материнскому типу – с соответствующими символическими атрибутами «идеальной Матери»: большой грудью, широкими бедрами, массивными ягодицами и пр. Этот стандарт классической женственности сформировался в культуре еще во времена палеолита и с тех пор мало изменился.

Худое же женское тело, изможденное голодом и физическими нагрузками, либо же – инфантильное, не развитое, лишено материнского символизма. В нем больше просматривается нечто сексуально нейтральное (стиль унисекс), либо нечто перверсивное, стимулирующее смещенные по цели влечения:  в интервале от педофилии до некрофилии…

Так что – если Вам не нравятся худые девчонки, значит в Вас живет обычная (традиционная) мужественность. И ничего плохого, а тем более – стыдного в этом нет. А если Ваши друзья считают иначе, настаивая на своем идеале, далеко смещенном в сторону от традиции отношений мужчины и женщины, но это их право. Мы живем в толерантную эпоху, когда множество того, что ранее осуждалось как извращение, стало терпимым и вроде бы условно нормальным.

Как же Вам конкретно поступать в этой ситуации – выбирайте сами. Чем тут лучше пожертвовать – мнением друзей или природой собственных влечений? Мнением, которое мимолетно  и может перемениться в любой момент, или же собственной психической организацией, которая все равно отторгнет все, что не соответствует заложенным в ней объектным предпочтениям…  

Иметь модную куклу, оттюнингованную по последней моде, узкобедрую и безгрудую, длинную и тощую, покачивающуюся на тонких ножках под порывами ветра, да еще и как-нибудь смешно подстриженную и покрашенную – это прикольно, спору нет. Но какое все это отношение имеет к человеческим чувствам?

Странный вопрос, похожий на желание похвастаться: в последние годы я научился наслаждаться едой, получать огромное удовольствие от ее качества… Что же мне теперь делать?

Что тут делать, кроме как наслаждаться и радоваться…  А всем остальным остается лишь завидовать такому счастливцу. Ведь оральное наслаждение, в чем бы оно не заключалось конкретно: от поцелуя до курения сигары, всегда отсылает нас к ситуации младенческого счастья. Достаточно посмотреть на младенца, удовлетворено посасывающего свою соску, чтобы понять – о чем я тут говорю. Тем более, что этот Младенец жив в памяти нашего тела и его желания никуда из этой памяти не исчезали.

Реальный вопрос тут в другом: «я при этим очень хочу похудеть, что мне делать»? И автор вопроса явным образом противопоставляет свое желание сбросить лишний вес и свое стремление наслаждаться вкусной едой (причем последнее в контексте такого противопоставления превращается во «вредную привычку»).

Я не даю тут советов «по жизни», хотя как отнюдь не толстый гурман мог бы посоветовать многое по этому поводу. Я лишь отвечаю на вопросы как психоаналитик, т.е. с позиции посредника между вопрошающими меня людьми и их бессознательным, посылающим им сигналы. Я пытаюсь переводить эти сигналы на понятный нам всем язык. Подчеркиваю – пытаюсь, ведь если бы такой перевод был прост и однозначен, все мы давно уже были поголовно здоровыми, счастливыми и успешными…

О чем нам говорит устойчивое стремление отказаться от орального наслаждения во имя похудения, телесной аскезы? Желание предпочесть телесному удовольствию телесное же самомучение… Это серьезный вопрос, ведь речь тут идет об универсальных глубинных процессах, которые мы обнаруживаем в конечном счете под любой телесной и психической патологий, в смысловом содержании любого симптома (а мы ведь знаем, к примеру, как тонка грань между «желанием похудеть» и самоубийственной анорексией).

Судя по всему, внезапно возникшая у автора вопроса «вредная привычка» оральной компенсации стала следствием некоей травматической ситуации, судя по характеру защитной регрессии – ситуации потери любящего и любимого объекта материнского типа. Отсюда – возврат к зафиксированной в памяти нашего тела, в его эрогенности, зоне компенсаторного удовольствия. Но при этом наличествует и динамика сопротивления этой регрессии, выражающаяся в противоположном стремлении выйти из зоны фантомного младенческого счастья и вновь пройти травму «орального отказа» – начать худеть, т.е. контролировать свое тело, сделать его подлинно своим, включить его в структуру своего «Я». Кроме целевого похудения тут есть и иные пути (например – спорт), но мы не будем на них отвлекаться.

Мой же ответ на вопрос о том, что следует предпочесть – оральное наслаждение или оральный отказ, может быть сформулирован вне контекста аналитического общения с человеком, для которого он актуален, лишь как прояснение смысла того выбора, перед которым он оказался. Защитная регрессия к младенческим оральным радостям дает иллюзорную защиту, снимая боль утраты и тревожность, но разрушая при этом наше «Я» и формируя зависимости (одной из самых страшных форм оральной компенсации, к примеру, является алкоголизм). Волевое же стремление к возобновлению Я-активности через восстановление контроля над собственным телом, целительно по отношению к потенциально патогенной ситуации ухода от реальности в глубины младенческой регрессии. Но (тут везде есть свои «но») поскольку формирование такого контроля также имеет свои инфантильные корни, т.е. привязано к бессознательному, делать это лучше под присмотром специалиста – либо диетолога, либо – психолога. Поскольку все, что напрямую затрагивает ресурсы нашего бессознательного, чревато опасностью подпасть под власть его влечений, провалиться в прошлое и реально пострадать «здесь и сейчас», отыгрывая по воле бессознательного инфантильные (а то и архаические) травмы и привязанные к ним комплексы.

Особо значимо такое предупреждение как раз в данной ситуации. Ведь выход из зоны младенческой защиты расположен именно в точке травматизма «орального отказа», сопровождающегося буквально взрывом упреков к материнскому объекту. Помните соответствующие сказки, которые на всю жизнь закладываю в нас реактивные сценарии: Мать исчезает, а на ее месте появляется злобная Мачеха, которая,  вместо того чтобы «напоить, накормить и спать уложить», дает нам смертельную отраву, есть которую категорически нельзя. И тут, я повторяю, до навязчивой анорексии, до стойких и понятных только толкователям воли бессознательного пищевых отказов рукой подать…